Если бы у него спросили, как же он оказался там, где оказался, то Хуа Чэн бы ответил… он бы не ответил, потому что и сам не знал.

В самом начале к нему просто прибились несколько средней руки демонов, которым он помог просто со скуки. Их донимали заклинатели, желавшие после предъявить счет жителям местных деревень; они, бы, конечно, возмущались, но услуги бы оплатили, хотя демоны те никаких бесчинств не устраивали. Так, озорничали немного, устраивая проказы. Но несведущих в делах сверхъестественных деревенских жителей напугать да обхитрить проще простого; заклинатели бы наплели с три короба про то, что демоны только сейчас пакостят в мелочах, как шаловливые мелкие лесные божки, путающие неосторожных путников в лесу, а вот потом, дескать, силы наберутся и начнут устраивать крупные беспорядки.

Хуа Чэн разобрался с заклинателями развлечения ради и только, разумеется. Его судьба без вины виноватых призрачных собратьев вообще не волновала. А те возьми и прибейся к нему хвостом из страха, что стоит «смелому господину в красном» уйти, как ушлые заклинатели вернутся. Хуа Чэн и не возражал особо. Пусть себе торчат рядом, какая ему-то разница? И между собой он этим демонам конфликтовать тоже не давал, совершенно очевидно, просто от нечего делать. Палатками какими-то обзавелся. Задания давал. Следил, чтобы те не переходили границы разумного в своих шалостях.

И вот как-то вдруг, спустя время, «несколько палаток» разрослись до целого… табора? Пестрая ватага демонов следовала за Хуа Чэном, чтобы получить его покровительство и защиту. Среди них были и совсем слабые мерцающие огоньки, и более сильные демоны; нашлась даже парочках Свирепых, на которых остальные, послабее, первое время посматривали боязливо. Никому бы не хотелось стать подпиткой для чужой силы! Но довольно быстро и их приняли – Хуа Чэн устанавливал свои порядки и иных не признавал. Ссор не допускал, мог сурово по углам раскидать конфликтующих. Споры решал строго, однако пытался быть справедливым. Настолько, насколько сам вообще может понимать «справедливости». Нарушителей гнал взашей, чужакам в обиду свой пестрый табор тоже не давал. Заклинатели их тоже теперь не донимали; в начале еще находились смельчаки, решавшие буйную демоническую шайку-лейку разогнать, однако стоило появиться Непревзойденному, как охочие до славных боевых подвигов заклинатели быстро разворачивались и давили на пятки, по пути теряя остатки своей доблести.

Само собой, всё это Хуа Чэн делал исключительно от скуки, а вовсе не из заботы о собратьях.

(или так он думал о самом себе. его бог стоял на страже слабых и хотел защищать простой народ, а чем демоны не простой народ? верность своей религии требует действий: защищать — значит слушаться.)

Ну и, помимо всего прочего, демон нехотя признавался самому себе, что ему нравится внезапно свалившаяся на него власть. Быть лидером оказалось приятно. В этом призрачном лагере Хуа Чэн установил тот порядок, который сам считал справедливым; в смертной жизни ему отчаянно не хватало той самой справедливости и равенства для всех, так что теперь он отводил душу. И, что еще более значимо, он ничего насильно не забирал, никого не вынуждал. Демоны сами выбрали его своим единственным лидером, добровольно наделив властью. Его боялись, но действительно уважали и даже по-своему любили.

И пусть это немного скрашивало тоску по возлюбленному богу, унять ноющее мертвое сердце всё же было невозможно. Хуа Чэн уже волей-неволей начал думать, что никогда не встретит Его Высочество снова, и всё-таки… всё-таки даже ловить только ускользающую тень своего божества – было уже большой удачей. Узнать, что он где-то жил какое-то время, поговорить с людьми, с которыми говорил он – и холодное тело Хуа Чэна тут же до краев наполнялось теплотой, вместе с тем даря мотивацию существовать в этом мире и дальше, чтобы продолжать поиски. Рано или поздно они встретятся. Сотня лет, две сотни лет или три – не так уж и важно, сколько времени пройдет. Хуа Чэн готов ждать сколь угодно долго, если в конце этого пути вновь услышит голос своего бога.

Скажешь кому, что демона ведет любовь -  не поверят же.

— \\ —

Позади слышатся голоса и улюлюканье. Хуа Чэн застывает в метре от своего шатра, начиная вслушиваться в то, что происходит за его спиной.

— Господин, посмотрите что мы нашли!

Хуа Чэн, поднимая бровь, разворачивается. Как раз в тот момент, когда к его ногам и кидают это «что». Им оказывается молодой человек в простой и неброской одежде. Длинные волосы собраны в низкий хвост. Большие фиалковые глаза, пожалуй, больше всего в нем выделялись. Но в целом не самая яркая внешность; мимо такого человека пройдешь и не заметишь. В смертной жизни Хуа Чэн бы отдал часть души за возможность «быть как все». Ему его «особенность» дорого стоила. Самооценки, например, которая и по сей день время от времени лежит где-то на дне. Не потому ли он так часто меняет облики? Даже сейчас – он выглядит иначе, чем пару дней назад. Волосы собраны в высокий хвост, украшенный простым венцом. В ушах – бесконечные серьги во множестве проколов. Браслеты на руках, бесчисленные цепочки с маленькими колокольчиками повсюду, включая сапоги с высоким голенищем и острыми, немного загнутыми к верху мысками. Хуа Чэн сделал шаг, когда поворачивался, и весь звенел при этом.

— И почему мне должно быть это интересно? — спрашивает он, поднимая голову и склоняя её на бок. Серьги в ушах от этого движения тихонько звякают.

Пара Свирепых тут же подскакивают к мужчине на песке, поднимают его руку и задирают рукав.

— Вы это искали, господин?

Хуа Чэн застывает. Его глаза расширяются, а зрачки сужаются до двух маленьких точек, фокусируясь на проклятой канге.

— Вы хотите его поглотить?

— Мы можем содрать с него кангу, в ней наверняка много силы!

— Верно-верно! Хозяин, вы же для этого искали низвергнутого небожителя?!

Проходит какое-то время прежде, чем Хуа Чэну удается взять себя в руки. Он с трудом отводит пристальный взгляд от канги, вполуха слушая невероятные планы по зажариванию или засолке падшего бога.

— Я не его искал, — отрезает Хуа Чэн, скрещивая руки на груди. Его голос напряжен, а глаза сужаются. — Но разве я не сказал, что если вы найдете человека с проклятой кангой, то должны обращаться с ним почтительно?

Голос демона начинает звенеть от ярости. На мгновение он представляет на месте этого мужчины – своего возлюбленного бога. Чтобы он почувствовал, если бы принца столь же бесцеремонно швырнули к его ногам, будто какую-то безродную псину?

(будто Его Высочество такое же убожество, чем сам Хуа Чэн.)

Пальцы впиваются в предплечья, сжимая их. Демоны, почуяв неладное, делают шаг назад как по команде, в удивительном единодушии, видя, что их господин вполне очевидно наполняется гневом.

— Если я узнаю, что вы нашли его и обращались так же… — глаза Хуа Чэна опасно вспыхивают. Он никого не пощадит, коль кто-то посмеет так же обращаться с его богом. Терпение и милосердие в отношении окружающих у него заканчиваются там же, где начинается любовь к принцу. Ничто не имеет значение рядом с ним. Важен лишь он один.

— Поняли-поняли! — наперебой начитает заверять разношерстая ватага.

— Мы ж не знали, что вы так серьезно, хозяин!

— Да-да, если б мы знали! Так мы бы и никогда бы!

— Не повторится, обещаем!

Словно в подтверждение своих слов, несколько демонов кидаются к пленнику и рывком поднимают его с песка, принимаясь отряхивать одежды.

— А с этим-то что делать? — застывают они через пару мгновений.

— Раз не нужен вам, господин… может нам отдадите? — доносится из толпы.

— Верно! Мы бы его поделили между всеми! — поддакивает кто-то.

Ватага замирает, а Хуа Чэн принимает самый задумчивый вид. Всё же, просто отпустить пленника он не может. Во-первых, его интересует проклятая канга. Во-вторых, это первый падший, после Его Высочества, которого удалось найти. Хуа Чэн волней-неволей чувствует желание как-то ему помочь. Он ведь вовсе не выглядит… хм, нормально? Кто будет стоять с таким безразличным видом в толпе демонов, которых возглавляет Красное бедствие? Любой бог, будь он даже десять раз падший, должен быть более… озлобленным? Растерянным? Напряженным?.. Каким угодно, словом, но не выглядеть так отчужденно.

С таким же безразличием Его Высочество шел мстить, и  холодное равнодушие отдавалось в каждом шаге бога. Тогда, впрочем, и сам Хуа Чэн был полон неудержимой ледяной ярости.

— Оставьте его мне, — велит демон, — а теперь – пошли прочь.

Толпа, радостно кивая и отвешивая поклоны, тут же рассасывается под суровым и немигающим взглядом Хуа Чэна.

— Иди за мной, — говорит он, когда вокруг не остается лишних глаз, после чего проходит в свой шатер.

Выбора у пленника всё равно не особо – попытается сбежать, так его живо поймают и приволокут обратно. Здешние обитатели разошлись кто куда, но издалека наблюдать не переставали, оставаясь начеку. Хозяин ведь сказал «оставьте мне», вот они и будут ловить и оставлять снова и снова. Можно, конечно, торчать снаружи, оставаясь у входа. Пусть. Рано или поздно всё равно войдет.

Когда это происходит – Хуа Чэн встречает его насмешливым взглядом.

— И чем же заслужил свой браслет? — бесцеремонно интересуется он, раскрытой ладонью указывая на руку пленника.

Вопрос задан исключительно из вежливости. Он предоставляет падшему выбор – соврать или сказать правду. Хуа Чэн смутно догадывается о том, кто перед ним. До него некоторые слухи долетали, ведь он старается не упускать дела Небес из виду. Его бог возносился дважды, а значит может в третий раз повторить этот подвиг, и демон хочет узнать об этом как можно раньше. Хуа Чэн, что называется, «держит руку на пульсе».

— Вас ими нечасто награждают, — замечает демон чуть погодя, тем самым подчеркивая уникальность случая.